согретая теплом нора под лапами заснеженных елей

- Незачем стучать. По двум причинам.

Во-первых, я снаружи, а не внутри,

а во-вторых, те, кто внутри, ничего не слышат.

- А как мне попасть в дом?

- Если бы между нами двумя была дверь,

имело бы смысл стучать. Но дверь между нами и ними,

я не могу ни впустить тебя, не выпустить…

- Но я хочу войти.

- Буду здесь сидеть хоть до завтра… Или до послезавтра…

- Так как мне войти?!

- А стоит ли, вот в чем вопрос?... Так и буду здесь сидеть

день за днем, месяц за месяцем…

- А ну тебя!

- Как хотите, как хотите…

"Алиса в стране чудес"

Он в очередной раз поднялся с тахты за полминуты до того, как в дверь постучали. Слабо улыбнувшись своему отражению, он накинул на плечи плащ, задумавшись на секунду, и пошел открывать. Посетитель был человеком атлетического сложения, и от него во все стороны разлетались энергетические красные волны. Смотритель даже поморщился: яркость алого цвета резала глаза. Посетитель явно нервничал, и хозяин заботливо указал тому на обитое красным кресло. И сам улыбнулся своей затее: почти одноцветная с человеком обивка придавала последнему уверенности, нейтрализуя его беспокойство. Смотритель на минуту пропал из поля зрения гостя, но вскоре появился с двумя огромными кружками в руках. "Жасминовый чай", – произнес он так, что это в комментариях не нуждалось. Гость испуганно посмотрел на хозяина, и, когда тот взял себе кружку, двумя пальцами приподнял свою и сделал шумный глоток. Затем прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями…

"Он сейчас скажет: "Мне Вас рекомендовали… Я пришел, потому что… Знаете, новый этап, другая жизнь…" Он еще будет долго говорить. Я встану и, молча, подойду к сундуку. Потом шагну к камину, чтобы посмотреть на огонь, и вернусь открывать замки. Хорошо бы придумать устройство по перемене кусков времени местами, отдавать то, что не нужно, а самому успевать наблюдать. Он сейчас сцепил свои руки в перчатках, он даже не снял перчаток, когда вошел. Они все придумывают невесть что про рубеж, про переход, они боятся его и почему-то стараются защитить руки. Почему именно руки? Почему бы сразу не приходить сюда в скафандре? Было бы смешно. Он сказал уже все, что мог? А, нет, это он отвлекся на чай. Какое было небо тем утром, когда я собрал этот жасмин… Я пойду начинать работу с сундуками. Любопытно… О, он чуть ли не ломает руки. Он ждет превращений, как гусеница в бабочку. Конечно, все получится, если бабочка не родилась мертвой и в паутине…"

Смотритель глядел в никуда, а руки его рассчитано и четко открывали замок за замком на большом сундуке, стоявшем в углу.

Он проделывал это много раз, в присутствии каждого посетителя. Когда он был еще молод, знание о том, что делать нужно именно так, казалось ему изначальным и неоспоримым. Со временем он начал понимать, для чего приходится открывать замки. Он не имел права быть негостеприимным, не имел права показывать посетителям иногда наваливающуюся на него хандру, поэтому единственной отдушиной служило медленно отмыкание замка за замком, несуетливое вытаскивание маленьких сундуков из большого. Это успокаивало его, а реакция гостей при всем своем различии доставляла удовольствие. В конце концов, смотритель был на своем месте, а посетители – потерянные, нестабильные, разные – приходили и уходили. Он иногда думал о закономерности случайности, о том, почему приходят одни гости, когда ему грустно, другие – когда тоскливо, третьи – когда все равно. Всего пару раз за жизнь ему казалось, что с радостью гости тоже приходят (или это радость приходила с ними?..) Смотритель запомнил их навсегда: хрупкую девушку с белой, будто фарфоровой кожей, и старика с отчего-то не поседевшими, а будто высушенными соломенными волосами. Они пришли с разницей в несколько тысяч дней. Девушка не стучала в дверь, а просто вошла, как на правах старой знакомой. Скользнула в кресло, взяла со стола кружку Смотрителя с остывшим чаем со щепоткой корицы и замерла на некоторое время. Затем сделала глоток, поставила кружку обратно на стол и, выходя, поклонилась дому Смотрителя. Сам он тихо сидел на своем-не своем сундуке, как будто его вовсе не было в доме, и думал, как пахнут девушкины рыжие волосы. Когда явился старик, Смотритель понял: вот оно, один в один, то самое ощущение. Старик постучал в дверь из вежливости, поставил в угол свой посох, и ночь напролет они беседовали обо всем. Пился тогда крепкий чай, в который добавили по кусочку лимона. Утром старик ушел, оставив на блюдце корочку лимона без мякоти, а Смотритель… Он не чувствовал ничего, совсем ничего. Ни привычного разброда, ни уже приевшегося успокоения монотонностью, ни перекатывания сотен шариков мыслей. Бытие казалось одним большим мигом, где не было проблемно-пространственно-временного деления. …

Смотритель знал, что не стоит, но все же хранил засохшую лимонную корочку и длинный рыжий волос. Хранил в самом дальнем углу большого сундука, который нельзя было открывать без гостей, для себя.

---

"Послушай, ты уже битый час копаешься в своих сундуках! Нельзя ли побыстрее дать мне то, за чем я пришел?"- Недовольный гость с алыми сполохами буравил Смотрителя взглядом. - "Зачем ты тянешь время? Тебе что-то нужно – я заплачу, только дай мне уже этот чертов ключ!"

Пространство искривлялось все сильнее от рьяного нетерпения посетителя. Смотритель открывал сундуки, извлекал из них другие, более мелкие, терпеливо оглаживал, а затем отмыкал и их… Смотритель думал о правиле, заложенном в него бесконечно давно: "Всеми силами желай помочь тому, кто к тебе пришел. Ключ от его двери должен быть найден". Каждый раз, открывая сундук за сундуком, смотритель думал о своем госте, представлял его. И сундуки никогда не бывали одинаковыми. Иногда попадались с зеркальными стенками, иногда – с двойным дном. Узоры на крышках рисовали разные картины, но Смотритель не вглядывался – он открывал, чтобы доставать и открывать дальше. Часто в большом сундуке находилось несколько сундуков помельче, и приходилось выбирать. Но смотритель открывал все, последовательно, педантично. А гости ждали, терпели, злились – по-разному, но всегда, всегда уходили.

Алый гость в гневе нетерпения размахался руками и, задев, уронил кружку – высокую, с сиреневым ободком. Смотрителя передернуло. "Ага, значит чем-то тебя все-таки пронять можно! Вот, получи!" Гость с силой бросил кружку об пол, но она, отскочи, не разбилась, а перекатилась под ноги Смотрителю. Тот больше не дергался, лишь переместился так, чтобы закрыть кружку от гостя, и продолжил свое занятие.

Алый долго изрыгал проклятия в спину Смотрителя, но вдруг замолчал. Потом он резко шагнул к двери и исчез.

Смотритель постоял еще немного и осторожно закрыл крышку большого сундука. Он не оглядывался: знал, что маленьких сундуков вокруг уже нет, а на пороге лежит букетик васильков. Смотритель сходил и забрал его. Набирая в кружку воды, чтобы поставить цветы, - в ту самую кружку, что не смог разбить последний гость, - он заметил свое отражение. Странно кольнула привычная мысль: "Опять гости. Не дадут отдохнуть".

Смотритель медленно повернулся к сундуку и не увидел его. Только сверток с засохшей корочкой и волосом валялся на месте дальнего угла, в котором раньше хранился. Долго Смотритель глядел на сверток, недоумевая. Ему казалось, что он совершил какую-то большую ошибку, раз больше не видит того, за чем присматривал долгие годы.

Он налил себе чаю с чабрецом в пузатую белую кружку и, плотно обхватив ее ладонями, долго сидел на тахте, глядя на дверь, чего раньше никогда не делал. И как ни сиял сверток в углу, как ни призывал развернуть его и заглянуть внутрь, Смотритель не обернулся в его сторону, как будто чего-то испугавшись.

17ноя2009

"Желаю здравствовать, милая, драгоценная леди Айрин!

Я пишу Вам с дороги, над которой смыкаются малое и большое небо, а ночью светит луна, напоминающая о цвете Ваших волос. Когда-то, леди, я обещал Вам сказку, и теперь рассказываю ее каждым шагом по дорогам миров.

Я давеча выяснил: есть птицы, которые выбирают людей. Привязалась ко мне одна: с большими персиково-белыми крыльями, летит, не отставая, и будто бы завихряет время. Однажды я шел при свете Солнца день, ночь и еще день, и только на следующую ночь в нормальное время наступили сумерки. Я встретил караван, где мне рассказали: прошедшей ночью все как будто взбесилось, звери вышли из лесов и стерегли перекрестки, а к утру отметили посты кровавыми пиршествами. Оказалось, будто я прошел мимо по времени. Вот так, милая леди, уберегла птица Вашего странника. Я уж не знаю, что ее держит, но по вечерам рассказываю ей истории – о, не бойтесь, леди, не Ваши. Для Вас у меня есть много других, а птица очень любит слушать про наш мир, про двадцать пятые зимы и зеленые шторы на окнах, про три Ясновельможных леса, а в особенности про город, в котором живете Вы. Я рассказывал о домах с колоннадой, об уникальных мостовых, ведущих себя как земля, и о той фиалке на Вашем подоконнике – помните? Пишу, а сам увлекся, будто слагаю песню. Сейчас птица улетела, она всегда оставляет меня одного, когда я пишу письма Вам. Мне иногда кажется, что на это время она сдает вахту. Да и Вы, возможно, знаете о ней больше, чем я могу предположить. Но пускай, леди, это в любом случае остается на Вашей совести

Милая Айрин, сколько лет мы известны друг другу, а ни разу не беседовали о моем роде деятельности. Мне не хватает Вашего голоса, леди, Вашего слога, ведь мнение мне давно уже известно. Знаете, давайте так: я поговорю с Вами здесь, Вы ответите мне там, и оба будем довольны. Я ведь знаю, что и Вы вспоминаете мой голос: там, у нас, легенды другими голосами не говорят.

драгоценная леди, мне необходим Ваш совет. Только молю вас, не пугайтесь. Я пока не собираюсь никуда пропадать. Просто поведайте: куда уходят сказители? В страну Чудес нам не попасть точно, там населения хватает и без нас. Да и не впишемся мы туда: сами – не будем, а другие превратят нас в слова и заставят прыгать. А разве похож я на попрыгунчика? Разве мог когда-либо плясать под чужую дудку? Вот, то-то и оно. А куда я в таком случае денусь, леди? Сказители, случается, умирают. А случается – заканчиваются. В первом случае, дорогая Айрин, не все так страшно. Умираем мы каждый раз по окончании песни или рассказа и рождаемся заново в следующем творении. Между ними мы не столько сказители, сколько молчатели. Ходим по свету, собираем цветные стекла, уголки песен, обрывки разговоров, ловим птиц мелодии, чтобы потом выпустить их – но уже с драгоценным посланием. Но мы не пропадаем на это время – Вы знаете, дорогая леди. Если помните, я как-то рассказывал Вам о протяженности одного, настоящего мига. Так вот – это оно. В каждой песне, Ирэн, мой механизм собирается заново и каким-то образом начинает работать. Он не может быть вообще без меня, но он начинает существовать. Вы скажете что-то про выход персонажей из-под контроля. Да, вижу, Вы хотите поддержать разговор, чтобы я доказал. Милая, милая Ирэн, нет никакого контроля, нет и не было никогда. Я перехватываю их на пути из меня в меня (я их только там могу увидеть) и говорю, говорю, говорю… С ними о них, с ними обо мне, с собой о них и о других, и сколько там еще может быть вариантов. Бывает, моя леди, что я вижу и чужих персонажей. Некоторые охотно делятся собой, другие скрытны, но хотят, чтобы их поотгадывали, а третьи и вовсе проходят мимо. Я вижу их, и потому могу говорить. Но никогда, повторяю и уверяю Вас, никогда я не был властителем и узурпатором. Почему? Это сложный вопрос, дорогая леди. Не хотел, не мог, принципиально, случайно - это все не объяснения. Просто так заведено. Да Вы сами понимаете, Ирэн. А если не понимаете – то не приведите боги понять как можно дольше, ни к чему вам еще и эта путаница. И не думайте, что я поучаю Вас, это было пожелание от чистого сердца.

Драгоценная Айрин, я скажу Вам: гораздо страшнее, когда сказитель заканчивается. Он может жить, но перестает видеть каких бы то ни было персонажей, его сердце не откликается больше на звон струны и кружение листка по ветру. Никто не ведает, как и отчего это происходит в общем: у каждого – свое. Но скажите, Ирэн, скажите, ведь бывает всякое: сказитель может умереть и больше не родиться, может закончиться еще в молодом человеческом возрасте, а может до физической смерти остаться активным носителем своего дара. Так скажите же, Айрин, кто решил, что эти два прекращения должны совпасть? Человеческое тело и сказительство связаны только нами, в нас. Физическая смерть поэта не может заставить его умереть в стихах, а неправильное использование дара способно угробить еще при жизни. Сказитель и с мирами связан тем, что рассказывать надо кому-то и что-то. И от перехода не изменится его функция, зависит она только от его души. Объясните мне, Ирэн, к чему связывать несвязуемое: смерть и уход сказителя, ведь это совсем разные вещи? А впрочем, отвечать не нужно. Со мной все окажется по-другому и проще. Вы наверняка сейчас улыбаетесь, милая леди, улыбаетесь преданному Вам страннику (и как вообще такое бывает?) и, скорее всего, видите солнце и шов небес у меня над головой. Да, дорогая Айрин, я уйду в небо. Скорее всего так. И останусь улыбкой – Вашей улыбкой, драгоценная моя леди.

Напоследок пищу Вам, что птица вернулась несколько предложений назад и каждый раз громко и нежно вскрикивает, стоит мне упомянуть в письме Ваше имя.

На сем прощаюсь с вами, леди Айрин, под крик птицы, уже будто бы поторапливающей меня в дорогу, до следующего письма или предстоящего восхода.

Ваш.

P.S. Драгоценная Ирэн, смотрите на небо: у вас там должно оказаться в два раза больше созвездий, потому как мне уже долгое время не видно ни одного. Глядите из всех сил и будьте моим зрением – я очень соскучился по звездам и Вашим глазам.

19 листопада

5879 года

правления Лайо"

Мы прячем под шкафом души
и тянемся к чудесам.
Нас поиски правды душат
по брошенным адресам.
Мы верим в далекость неба
и к раю ближайший путь,
а горы уходят в небыль,
которые не свернуть.
Мы люди, мы уникальны,
мы тыкаем в Землю: "Ты!",
но видим свою банальность
у финишной лишь черты.

Мы - антагонисты одной параллели,
в стихах мы способны слова переставить,
нам свойственно схоже в различное верить,
в основе у нас и порядок, и память.

Мы знаем о многом, о разном, и все же
желаем искать, узнавать и учиться.
Мы мир познаем интеллектом и кожей,
проходят пред нами страницы и лица...

Мы будем. Когда-то. Сейчас мы не меньше.
Мы многого жаждем, а многое - в прошлом.
Дорогами ходим меж светом кромешным
и тьмой, что глаза на осколочки крошит.

Живем очевидно в простом парадоксе:
находим. Ругаем. Решаем. Согласны.
Влезаем в порядок и хаос без спроса;
рифмуем слова по растянутым гласным.

Мы мыслим движеньем и движемся мыслью.
О карме и Гессе беседовать можем,
и равно о быте и жизенном смысле.
Тем наши различья и сходства дороже.

16ноя2009

Ушел Игорь Старыгин. Светлая память.
Я ничего не могу сказать о нем как о человеке, увы, не знаю. По Арамису и только судить нельзя.
Но горько наблюдать, что уходит, медленно и неотвратимо уходит Эпоха: Абдулов, Янковский, Фарада, теперь вот Старыгин - и это только малая толика больших людей, уходящих, оставляющих нас за старших. Но для меня эти люди - частички моего времени, фильмы и спектакли тех, кого видела, всегда были чем-то огромным, важным, светлым. Теперь их нет, остались только кадры.
Смена поколений - явление закономерное, но оно гораздо легче принимается, когда новое приходит, а старое отступает. Здесь же подобное неприменимо, здесь остается то, что было, и потому труднее принять то, что есть, что приходит на смену.
Так великие сменяют великих. Я видела запись "Дальше - тишина", я понимаю, что вот они - Люди, Актеры, их светлости Таланты. Но они сменились, и стали те, кого я не могу сравнивать ни с кем, но поколение, видевшее Раневскую, вряд ли считало их (уходящих сейчас) лучшими. Я понимаю. Я предполагаю даже, что в будущем наши внуки будут считать актеров - моих современников - единственными и неповторимыми. И будут они по-своему правы. Но я сравниваю сейчас, я делаю это бездумно.
"Если что и есть постоянное в этом мире, так это перемены". С цикличностью соглашаться стоит, потому что она намного сильнее отдельно взятой меня. Но как же тяжело, когда уходит целая эпоха, причем не твоя по человеческому понятию времени (которого, как мы помним, не существует вовсе): раствориться в небытии вместе с нею не получится и не нужно. Мы это переживем, мы уйдем с концом своего времени, храня память - единственное, что остается для нас доступным.

Итак, в типологии креативности | Деми (Demiurg), Девственница (Virgo), Герда (Gerda), Трафарет (Stamp), Смотрящий (Audience) | ты - Девственница (Virgo)

Девственницей, сразу предупреждаю, может быть как мальчик, так и девочка, и к состоянию плевы это отношения не имеет. Ну, почти. "Девственница", - аллюзия к Марии, и особого богохульства тут нет - просто удобный культурный штамп.Ты редко начинаешь акт творения самостоятельно, просто для того, чтобы м-м... Дерзнуть или последовать вдохновению. Однако часто Творение происходит через тебя или при твоем посредстве. Вероятно, тебе нравится этот процесс. Ты - проводник нового, причем скорее добра, чем зла, и умеешь отличать одно от другого. На таких держится создание.Сами демиурги обычно не способны донести Слово в уже созданный ими мир - "Мысль изреченная есть ложь".А еще ты, наверное, любишь чай. Или тоже крепкий кофе, как демиург... КЦ(Красивая циферка): 2 // СЦУКО(Средняя цифра уровня креативного отождествления): 7:15 --------------------------------------- Тест создан под впечатлением: http://infiction.ru Погляди. Это интересно :)

Пройти тест

Ты - кофе по-восточному.

Ты почти черный кофе - с примесью арабской тайны. Восточных сказок. Запутанного узора на дверях старинной мечети. Седой бедуин толчет зерна в ступке, кладет кардамон, черный перец, имбирь, кидает щепотку соли и ставит медный сосуд в раскаленный песок... Кофе, сваренный на бархане. Чудной арабеск. Это вам не конфорка. sir_archet

Пройти тест

Итак, вам подходит и чай, и кофе!..

Вы - удивительно гармоничный и гибкий человек! Утром кофе и прогулка, днем - чай и деловые переговоры, вечером - теплое молоко и возня с детишками. Любите побыть в одиночестве и выпить чашку чая, а также любите позвать гостей и сварить крепкий кофе всей компании. Цените себя и уважаете других. Умеете напряженно работать и любите хорошо отдыхать.

Пройти тест

Твой кофе в кофейне

Приготовленный по правилам, тщательно выбранный из меню сорт и компания друзей. Кофе- идеальный напиток для неторопливой, "светской" беседы.

Пройти тест

http://neivid.livejournal.com/295293.html

Мне задают сложнейшие вопросы. Я провоцирую на сложные ответы. Взаимосвязанность. Снег.
Искрится бытие. Я не делю жизнь на периоды, я рассматриваю ее как одно целое со множеством витков. На некоторое время - ждущий режим, а затем опять нахлынет и закрутит. Уверена, что знаю, что с этим делать, что знание всплывет и предъявит четкую инструкцию для поступков, установления причинно-следственных (с)вязей и дерганий в одну или другую сторону.
Задаюсь только воспросом, не слишком ли много стала себе позволять? "Слова, слова, слова", но с ними надо считаться.
Снег. Я видела, что он принесет изменения, не всем, но многим.
Не зря искрятся колюче-холодным цвета.
Из ночи - день, изо дня - ночь. День переквалифицировался в женский род и чего-то хочет. Буду с ним в сговоре. Он осветит пороги и подверженности. Что с этим делать - записано на подкорке. А пока - спящий режим до первого мартобря.

Почему, когда у меня все так хорошо, кому-то из моих друзей так плохо? И что мне с этим делать, они же приходят ко мне?..

Лебер - это конь с лебедиными крыльями. Леберы обычно живут небольшими табунами и чаще всего прилетают на побережье озера Лоххнесс. Лебера отличает не только специфическая лебединая внешность, но и так называемая лебединая верность...Этот конь будет с тобой до самой смерти и не предаст никогда... Если твоя душа приманила Лебера, то ты человек - мечтатель...Именно способность мечтать так восхищает твоего коня...

Пройти тест

Я хочу завершить твою повесть, что начата смехом,
чтоб с тобою услышать архангелов громкий призыв,
я хочу посмотреть на тебя сквозь ошибок прорехи,
да (забыла сказать), из себя всю тебя сочинив.
Я смотрю на тебя, и мне кажется: все в жизни просто,
так понятны и слабость, и сила, любовь и печаль,
только крылья мои, что тебе и нужны бы для роста,
не могу просто так оторвать от живого плеча.
Да, нас двое, мы знаем. И много нам не хватает.
Но спасает единство: мы обе по сути одно.
Эта ты - это я. Наши судьбы - как вбитые сваи.
Хорошо, коль учиться самой у себя суждено.

Мой крылатый давно меня не навещал. Как уж так вышло - не знаю. Наверное, засел в архиве, который я ему показала не так давно, а может быть летает где-то в своих радугах. Но он регулярно посылает весточки о себе, и потому я знаю, что с ним все хорошо. А недавно даже прислал гонца. Это оказалась девочка с рыжими хвостами и взглядом, в котором отражалась вся ее жизнь - с начала времен. Она долго ходила вокруг, я обращала на нее внимание, но не заговаривала. Она тоже не спешила передать мне послание, и мы всё ходили вокруг друг друга. Наконец она дернула меня за рукав: робко, осторожно, я чудом вообще заметила это касание. Я собралась было вежливо приподнять шляпу, но она наклонилась к самому моему уху и шуршащим шепотом произнесла: "Я от него". Она была так похожа на видение, что я, боясь спугнуть, не шевелилась, ожидая продолжения. "Он просил меня сопровождать тебя, пока не отпустишь". "И ты согласилась?" – спросила я ее. Не верилось, что эта рыжая девочка с разными глазами (правый – голубой, левый – с желтинкой) может просто так встать за спиной у простого смертного. "Конечно! Ведь это он попросил…" Девочка подняла глаза к небу и тепло улыбнулась. Я знала, что он такой, и все равно радость разлилась по моей душе от этого стороннего взгляда. "Тогда давай договоримся так: ты свободна, просто иногда приходи поработать моей музой?" Она хитро улыбнулась: "Я никуда не спешу". И встала справа за плечом, почти рядом.
Я вскинула глаза вверх, бросила благодарный взгляд в облака: не сомневаюсь, что он дойдет до своего адресата. Достала флейту, на которой ничего не умею играть, открыла в голове страничку для строк и, переглянувшись с новоприобретенной музой, зашагала по дорогам к аллее судеб, так вовремя ложащимся под ноги.

Рыжая Осень всплеснула рукавами-листьями: "Как же так, вы видите небо – и не счастливы?"
Я вздохнул и пожал плечами, придерживая шляпу от разгулявшегося ветра – вечного спутника Рыжей. Клеточки дороги стояли перед глазами. Я представлял себе желтый кирпич и хотел бездумно идти. Мне нечего было ей ответить. Заметил только про себя, что братец Лето в этом году был похожей гаммы: желто-песочной. Подумалось: "Вот посмеюсь, если Зима окажется красной". Осень стояла рядом, опустив руки и терпеливо ожидая моего ответа. Я точно знал, что если открою рот, то сморожу сущую глупость и навсегда потеряю ее расположение. Но не ответить я не мог. Решив ограничиться чем-то нейтральным, я многозначно посмотрел вверх и буркнул: "Город…" "И что – город?! – взвилась она. – Неужели трубы закрывают небо, неужели высотки видны вместо облаков? Почему в городе не смотрят вверх?"
Я попытался возразить: "Мы смотрим…"
"Значит, вы не умеете быть счастливыми?"
Сначала я даже обиделся. Как так – не умеем? Вот, я пишу – я счастлив, я люблю – я счастлив, у меня все хорошо – и я, черт побери, счастлив! Но ведь буквально вчера я жаловался другу, что поля моей шляпы потерты. Несмотря на то, что у меня все хорошо, я развел из мелочи трагедию, да так, что друг даже посочувствовал.
"Да, не умеем, – грустно кивнул я Осени. – Поэтому мы несчастны. Замкнутый круг". У Рыжей увлажнились глаза: "Бедные вы, бедные". Она протянула руку, чтобы погладить меня по голове, но я резко отстранился. "Не надо меня жалеть! Нас жалеют, и мы решаем, что так лучше – не уметь быть счастливыми. Привыкаем паразитировать на чужой жалости и сами, не задумываясь, жалеем других. Мы создаем себе ограничительные круги и думаем, что живем счастливо". Осень молчала, и я вдруг с ходу предложил: "Хочешь, я подарю тебе свою шляпу? У нее потерты поля" (последнюю фразу я произнес с достоинством). Рыжая просияла. "Хочу! А тебе подарить кусочек счастья?" "Не стоит, - ответил я, - я сам. Сам…"
Я закрыл глаза, крепко-крепко, так, что побежали черные и красные круги, а когда открыл снова, Осень уже не стояла рядом. Она была везде, судя по цвету, настроению и спутнику-ветру, ерошащему растрепанные теперь волосы. Пока мир для меня на миг пропадал, он успел измениться: желаемая дорога из желто-рыжего (внесла-таки собеседница свою лепту!) кирпича лежала передо мной, призывно поигрывая на солнце. Я сделал по ней несколько шагов и только тогда понял, что эта дорога ведет к счастью. Нет, не так. Путь по этой дороге есть счастье в чистом виде. Запомнив этот факт навсегда, я постарался на время своей жизни его забыть, и смело пошел вперед.
Сколько времени прошло? Я точно знал, что часы или годы. Пока продолжался мой путь, я нашел новую шляпу, ухитрился потерять ботинок и порвать второй, края моих штанин истрепались, превратившись в лохмотья, но я шел и по-прежнему был счастлив: остро, непередаваемо, одно мгновение, растянувшееся на все время пути. Ощущение не ослабевало, и к нему нельзя было привыкнуть. Я заключал в себе целостность всего мира, я был всем и одновременно ничем, пустотой, точкой и заполненным до краев объемом, был замкнутым абсолютом. Я был началом и концом всего – нулем. Пронизывающее меня безграничное счастье поддерживало саму возможность идти по этой дороге. И подсказанный мне разговором с Осенью путь сделал меня таким, какой я есть.
Я не мог знать, что являюсь нулевым арканом. Но понимал, что счастливыми могут быть только дураки. Безусловные, то бишь без условностей. Мало того, что я стал таким, я всегда таким был – шутом, звенящим бубенцами житейской мудрости. И, если присмотреться, это можно разглядеть в моих глазах. А еще иногда в них можно увидеть Рыжую, сопровождающую меня на каких-то участках пути, и ее вечного спутника – ветра, играющего не только моими кудрями, но и моими мыслями в течение этой маленькой вечности.

Слово "человечность", по всей видимости, происходит от сочетания слов "чело" и "вечность". Вывод: о нее можно бесконечно долго биться лбом.

на плечи падает печаль, играет скрипка, сгоряча целует воздух ветер, белеют пальцы скрипача на фоне мрачного "сейчас", бытующего в свете…

А я московский жираф - у меня рога вниз растут!

Зачем на небе висит Большая медведица? Чтобы можно было черпать и пить это небо большим ковшом!